В тульском архиве опубликовали письма с фронта Бориса Петроченко подруге

Эти письма создавали в экстремальных условиях – иногда на коленках и почти без света. Начертанные карандашом слова сегодня не всегда удается понять – некоторые стерлись, некоторые были написаны затупившимся грифелем. Добывались любые клочки дефицитной бумаги, чтобы отправить весточку близкому человеку. Не все строчки доходили до адресата – военная цензура иной раз безжалостно зачеркивала подробности жизни военных на передовой. Но самые главные слова, конечно, доходили: «я жив», «люблю», «целую», «скучаю». Речь идет о фронтовых письмах времен Великой Отечественной войны. Тульская служба новостей совместно с Государственным архивом Тульской области завершает серию статей, в которой публиковались отрывки из личных писем фронтовиков и истории о жизни их авторов.

Орфография и пунктуация в письмах сохранены.

Последний герой нашего цикла статей – Борис Трофимович Петроченко. Талантливый человек с необычной и трагической судьбой. Переписывался он с Надеждой Старовойтовой (после замужества – Либерт). Это была переписка двух изначально незнакомых людей, ставших друзьями. Однако, читая письма Бориса, хочется считать это эпистолярным романом – невольно ожидаешь счастливого финала и создания семьи. Но в реальности романа не случилось, хотя герои все же смогли увидеться вживую.

«Надежда с малых лет жила в Туле, в Мясново. В 1941 году окончила школу. У многих выпускные вечера проходили 21 июня. Это значит, что на следующий день они поняли, что многие планы погибли. Она хотела поступать в МГУ. Но так и не поступила. В 1942 году поступила в наш механический институт (современный ТулГУ). Как раз вернулась из эвакуации и стала студенткой. С Борисом начала переписываться в марте 1944 года. Было это так. В феврале в институтской стенгазете публикуется письмо о четырех бойцах, которые хотели переписываться с кем-то из тульских девочек. Сначала Надежда не придала этому значения. Но поздно вечером, когда шла домой после занятий, у нее сложился текст письма. Оно было немного легкомысленным. Письмо это было отправлено сразу четверым, но ответил только он. Он был сильно старше ее – ей около 20, а ему – за 30», – отметила ведущий архивист отдела научно-исследовательской и методической работы Государственного архива Тульской области Елена Алехина.

Сам Борис Петроченко родился в Веневе в 1913 году в семье педагога и дочери священника. В 15 лет уехал в Тулу. Очень рано у мальчика проявился художественный дар – учился играть на скрипке и балалайке. Получил образование инженера-конструктора и работал на Оружейном заводе. В 1939 году был призван на Советско-польскую войну, затем служил на Финской войне. Вскоре стал военным. Демобилизовался только 8 марта 1941 года, после чего поехал на Кавказ. После возвращения в Тулу пробыл тут недолго – началась Великая Отечественная война, и Борис сам снова вызвался на фронт – причем служил на линии боевого столкновения. Служба для него закончилась только в 1948 году и, к сожалению, трагической гибелью.

Сохранилось более 70 писем Бориса Петроченко, адресованных Надежде Старовойтовой. Они даже увиделись вживую – Борис смог однажды приехать в Тулу. Почему же эта история не переросла во что-то романтическое?

«Вышло так, что уже после победы он отправляется в Германию – по делам службы не демобилизуется. Она выходит замуж в 1947 году за педагога механического института. Но Борис продолжает ей писать. Последнее письмо датируется ноябрем 1947 года. Тогда он находился в Дрездене. Через три месяца, в январе 1948 года, его убивает снайпер. Казалось бы, три года после окончания войны, но такое тоже имело место быть. Надежда об этом узнала только в 60-е годы, уже будучи зрелой женщиной. Она навещала кого-то в больнице, и там ее узнал мужчина, который приезжал вместе с Борисом в Тулу. Он и сообщил о смерти ее друга по переписке. Надежда не сразу поверила. Но потом получила подтверждение от сестер Бориса, с которыми также однажды встретилась. Ей хотелось, чтобы эту историю все узнали. Тогда она обратилась в редакцию газеты «Тула вечерняя», где вышли публикации об этом. Также она написала воспоминания и передала в архив письма. Сама Надежда прожила долгую жизнь», – рассказывает архивист.

В распоряжении Тульской службы новостей оказалось четыре письма Бориса Петроченко. Все они – невероятно художественные. Он много говорит о природе. Например, в первом письме мужчина рассказывает, как после демобилизации весной 1941 года он поехал в Ясную Поляну, где восхищался ее весенней природой. А затем приехал туда снова, однако уже в июне этого же года – чтобы проститься с родиной перед войной.

«Когда я вернулся из Финляндии в Тулу – помню, приятели мои все были на работе и я один уехал в Ясную Поляну – бродил по лесам вкушая весенний аромат талой земли, прошлогоднего листа, тонкий запах фиалок, любовался перелесками <…>. А перед самым отъездом на фронт я поехал еще раз проститься с милыми местами <>/ Мне казалось, что даже природу изменила начавшаяся война – речка замерла в свинцовом тусклом блеске, лес настороженно черней глубиной, и в каждой травинке будто было что то тревожное, отчего все живое замерло и помертвело! <…> Это письмо вышло отвлеченным от моей действительности. Ну, Ничего – повспоминать тоже приятно».

Рассказывает и о поездке на Кавказ, которая так же предшествовала призыву на Великую Отечественную войну. Здесь описание природы также восхищает.

«И вот после холода и снега – я загорал на песке, часами слушал лепет рощи, вдыхал новые мне ароматы, просиживал на берегу, слушал шелест волн и разговор прибоя. Природа Кавказа, загадочная, пронизанная особой красотой, невоспроизводимой карандашом, овладевала мной. Я молчал, немел и восторгался, душа пела и мурашки заставляли замирать всего меня».

Явного романтического характера в этой переписке не было. Однако видно, как Борис ценит свою подругу по переписке, как тонко понимает ее натуру, как хочет с ней увидеться.

«Несказанно благодарю тебя, Надя, за из (письма – прим.ред.)! если бы ты ощущала, каким становится твое письмо, когда оно <…> попадает в руки <> здесь оно приобретает особую Красоту и Силу! Каждая строчка, каждая фраза рождает тысячи мыслей и воспоминаний, именно вливает какие-то особые силы в душу и придает праздничную окраску моим военным дням! Вот где сила письма!.. Я уселся на высохшей кочке под деревом, проработал твое письмо и тут же Отвечаю».

«Знаешь, мы с тобой уже достаточно представляем натуры друг друга, духовно сблизились. Надо будет сказать, что интересно было бы поглядеть на образ товарища, друга, переписка с которым приносит столько приятного в эти тяжелые дни. Кажется мне, что и ты не против увидеть – что это за физиономия, от которой исходят эти письмена и иероглифы. Знаешь, Надя, физиономия моя далеко не удачная – что взять со старого вояки, который нервы километрами жжет».

Рассказывает Борис и о своих фронтовых буднях, и о конфликтах с сослуживцами. Но даже эти фрагменты достаточно художественны.

«Я из темноты ввалился в землянку, сделал кое какие свои подсчеты и немножечко написать тебе решил. «Петухи» на глазок еще не большие, часа в 2 лягу, а в четыре – «Кончай ночевать!». Такая работенка, фрица должны обставить. Вот сижу в шинели, в полном боевом. Землянка самодельная, пахнет хвоей, бревна слезятся чистыми крупными каплями смолы. На столе стоит солдатская лампа из гильзы снарядной, такая, какую еще в Сталинграде воспевали».

«Дни бегут также стремительно, как это наступление. Мы около Минска, поглощены порывом стремления вперед. То быстро мчимся, только ветер свистит в ушах, да пыль летит немилосердно, то в жару обливаясь потом сражаемся с останками разгромленного врага, таящегося в придорожном болотистом лесу. Вчера ночевку провели прямо на шоссе, заснув в кузове… <…> Минск вот вот будет наш: на него пошли огромные колонны тяжелых танков и мотопехоты – неудержимая сокрушающая сила. Питаемся трофейными продуктами, едем на трофейных машинах и на трофейном бензине. Пишу вот тебе не трофейной бумаге и трофейной ручкой, сидя на кочке. <…> Я обещаю тебе в противном случае свидеться с тобой лично, мне лишь только вместе с другими надо завоевать Этот день».

«Если бы ты знала, какая сегодня неприветливая ночь: тюрьмы черней и ветер – сорванец сорванцом. Дождик холодный; каково-то в блоках! Над полем мечутся трассирующие пули. Ракеты беспокойным светом освещают низкие тучи, а как погасают – черный мрак еще гуще, плотнее. И та же дикая гогочущая симфония; ночью она по своему торжественнее…».

«После контузии настал трудный момент: я по доброй воле оставшись на работе с ней справлялся едва и наконец убедившись, что я не работник, а больной, ушел в госпиталь. Тогда же погиб мой опытный писарь, что так же усложнило работу. Вся эта работа легла на плечи Пал Василичу, и затем Горобцову. Ощутив ее сложность и трудность, они порешили, что навязать им эту работу по неволе, уходом в госпиталь – моя прихоть. Эти соображения вызвали в них заочное тайное нерасположение (и очную лесть!) ко мне, что породило, между прочим, письмо Горобцова тебе и сожжение всех адресованных мне писем. <…> Не подумай, Надюша, что я такой склочный, я действительно об этом тебе никогда не писал и сейчас считаю, что рассказываю это с твоего разрешения».

Отдельного внимания заслуживает момент совместного прослушивания с сослуживцами торжественного заседания по радиоприемнику. Речь идет о заседании 6 ноября – оно проходило ежегодно накануне годовщины Великой Октябрьской социалистической революции, которую отмечали 7 ноября.

«Представь картину: недалеко от переднего края беспокойного ворчливого фронта, под покровом густого леса и надвигающейся ночной черноты, в маленькой землянке сидит группа людей. Горящими глазами уставились на коричневый ящичек <> шум включенного зала заставил насторожиться и вот наконец мы слышим голос Москвы <...>. Я чувствовал, как у меня горит лицо до ушей. Потом, полный больших впечатлений, сидел в своей землянке и вспоминал, как когда то, очень давно присутствовал я на торжественных заседаниях. Последний раз это было в Туле, в Мае месяце 1939го года».

Наконец, есть рассуждения о музыке. Сам Борис музыкально одаренный человек, поэтому ему часто хотелось порассуждать на эту тему.

«Есть некоторые песни, которые полно звучат на фронте: «В землянке», «Темная ночь», «Тихо в избушке», но вообще я довольно тонкий ценитель музыки, я сам играл <> на балалайке, и в 39-м году на смотре самодеятельности оружейников я получил первую премию среди струнников, поэтому особенного впечатления эти песни на меня не производят».